«Чудо св. Георгия о змие» (продолжение)

0 комментариев | Обсудить
07.05.2017 | Категории: Без рубрики

1       
        «Чудо св. Георгия о змие» (продолжение)
       
        Икона показывает нам «тайные и сверхъестественные зрелища». Разворачивается мистическая брань между добром и злом. Но странная картина: чаще всего «Георгий не делает усилий, его господство над врагом выглядит как нечто извечное и предопределенное свыше».[9] В новгородской иконописи до XVI в. все святые воины-змееборцы, восседающие на конях, никогда не усекают змея мечом, а колют его копьем. И всякий раз рука каждого воина удерживает копье без признаков какого бы то ни было напряжения. Копье и эта «победа без усилий» находятся, очевидно, в определенной взаимосвязи.
       
        И взаимосвязь действительно есть. Надо знать порядок применения оружия в средневековом сражении. Пояснение к такому порядку дает академик Д.С. Лихачев: «копье было оружием первой стычки и почти всегда ломалось в ней»[10]. Георгий побеждает молниеносно, причем, не ломая копья, ибо побеждает не столько своей силой, сколько Божией.[11]
       
        По этой причине на остроуховской иконе[12] из-за спины Победоносца выглядывает щит с ликом солнца. Щит – символ и атрибут защиты: само слово «за-щита» говорит об охранении человека. Будет ошибкой видеть в изображении солнца «рудименты языческого солярного культа». Солнце – довольно устоявшийся символ Христа. Здесь проводится мысль о всеспасительной роли Сына Человеческого. Да и то, что за редкими исключениями св. Георгий скачет на белом коне и вправо (от зрителя), показывает нам, Чья сила движет змееборцем. По Дионисию Ареопагиту, образ коней означает «покорность и послушность, причем белые указывают на светлость и как бы особую родственность божественному свету, вороные – на сокровенность»[13]. В нередких новгородских и псковских «исключениях» Георгий сидит именно на вороном коне,[14] а если и скачет влево, то слева же и находится сегмент мандорлы со Христом[15]. На московские и суздальские памятники (особенно с XVI в.) данное правило не распространяется.

После трактовки Дионисия Ареопагита занятно читать, что «белый конь выглядит как символ душевной чистоты» (кого? Лошади?!) и что «блистающий белизной конь – это подобие апокалиптического «бледного коня».[16] Если конь блистает, то он ослепителен, а не бледен. Белый цвет здесь – символ, синоним трансцендентного Божественного света, проникающего по сю сторону бытия. Поэтому изображение белого коня в качестве неподобного символа прикровенно напоминает о силе Божией, побеждающей зло (подчеркнем: силе, а не Ипостаси). Увязывание жития св. Георгия с Апокалипсисом, по меньшей мере, надуманно и нелогично. В свое время имел место, конечно, так называемый апокрифический апокалипсис св. Георгия, но связывать его с Откровением св. Иоанна Богослова нет никаких оснований.

Изображение вороного коня в данном сюжете восходит, надо полагать, к известной агиографической редакции, где говорится о явлении Победоносца на битву из небесного мира. Иконописцы хотели по-Ареопагитовски особо отметить сокровенность этого явления. И наиболее тонкие из них, желая избежать черного цвета, символизирующего ад, заменяли его темно-синим, или корректировали «его семантику сине-голубыми бликами».[17] Что дополнительно обращало внимание молящегося на принадлежность коня небесному миру.

Применение в данном случае неподобного символа было вполне оправданным, т.к. отвечало духу 82-го правила Трулльского Собора: требовалось «верно передать конкретный исторический образ» св. Георгия «и в нем раскрыть другую реальность – реальность духовную», «передать средствами искусства, при помощи известной символики, отблеск божественной славы».[18] Неподобный символ антиномически уравновешивался символами подобными (рука Христа или поясное изображение Спасителя, змей, горки…). Неподобный символ уводился на второй смысловой план, потому что он принадлежит немоленному образу коня. Его задача – ярче выявить образ св. Георгия, заявить об иерархическом превосходстве Победоносца над вражьей силой.

Тема антагонистичной борьбы света и тьмы – очевидна. Особенно она заметна на иконе из с. Манихино: змей здесь выползает не из воды, а из пещеры; по диагонали от пещеры к мандорле выстраивается хорошо прочитываемая антиномия: «небытие (тьма пещеры) – бытие (битва Георгия со змием) – сверхбытие (мандорла с Руцей Божией)». Композиция оказывается от угла до угла под сенью креста, типа «Андреевского», образованного пересечением мысленной диагонали от пещеры к мандорле с диагональю копья. В центре иконы сокрыта монограмма «X», означающая имя Того, Чьей силой побеждается зло.

Приниженное же положение змея показывалось тем, что царевна Елизавета вела его на собственном пояске, привязанном к рогу,[19] ибо рог, по Дионисию Ареопагиту, символ непобедимости; да и в Ветхом Завете он выражал могущество, честь и славу царей.

Со временем тема змееборчества настолько становится популярной вообще в европейском искусстве, что начала вытеснять все другие мотивы иконографии каппадокийского великомученика-змееборца.

Не доверяя художествам, совершенно иначе к Победоносцу отнесся ученый мир.

Светские литературо- и искусствоведы – та генерация европейской и российской интеллигенции, которая выросла и выращивается на проязыческом отношении к миру, для которой нет «разницы между духовностью и искусством, между житиями святых и сказками, между молитвой и пением, между философией и богословием»,[20] – все они, гордые знанием и образованием, сводили житие св. Георгия лишь к легенде, к фольклору, к мифу, словом, к игре коллективной или индивидуальной фантазии – к тому, чем они сами, собственно, и занимались. Подобное даже стало считаться хорошим тоном и признаком истиной «научности».

Получалась странная ситуация: великомученика, некогда победившего одного из князей лжи, «научно» превратили… в лжесвятого.

Да, «в течение долгого времени сосуществовали две группы жизнеописаний святого Георгия: каноническая и апокрифическая. Древнейшим представителем второй группы является так называемый Венский палимпсест, относящийся к V веку. Папирусные фрагменты «Деяний Георгия» VI века были найдены в 1937 году в пустыне Негев в Палестине. Вслед за ними появилось много подобных греческих апокрифических текстов, которые в научной литературе принято называть (по месту их хранения) Афинским, Венецианским, Парижским и т. д. Суть их заключается в том, что мучения святого Георгия происходят при вымышленном царе Дадиане в Персии (но иногда — в Лидде, как, например, в каноне Романа), в присутствии от двух до семидесяти двух царей, причем святой трижды умирает и воскресает. Наряду с апокрифическими житиями существует и некоторое количество апокрифических чудес мученика, таких, как, например, чудо с поясом, встреча с бесом», уже упомянутый апокалипсис святого Георгия. «Большую популярность приобрели апокрифы и у других христианских народов, в частности на латинском Западе, сохранились они и на сирийском, арабском, коптском, эфиопском и других восточных языках. С развитием этого жанра народной литературы житие святого украшалось все новыми фантастическими подробностями и преувеличением силы пыток и их числа. В частности, распространение неканонических сказаний о великомученике приняло на Западе такие масштабы, что они попали под запрещение так называемого Decretum Gelasianum, принадлежащего, правда, не Папе Геласию (492-496), а более позднему времени (подобное «удревнение» должно было придать осуждению апокрифов Церковью больший авторитет)» [21].

Но наряду с апокрифами сохранились же «достоверные, вполне православные по своему духу, свободные от фантастических подробностей и согласующиеся с исторической реальностью тексты жизнеописаний святого Георгия. Житие великомученика служило темой для византийских писателей и риторов, таких, как святой Андрей Критский, Аркадий Кипрский, Феодор Квестор, святитель Григорий (Георгий) Кипрский, Патриарх Константинопольский. Православную агиографию святого Георгия достойно увенчал труд византийского богослова X века — создателя полной православной Минеи блаженного Симеона Метафраста»[22].

Для нас путь трансформации св. Георгия в фольклорного героя, а на самом деле в лжесвятого был, разумеется, не приемлем. Еще античные греки несуразное устроение, оказывающее сопротивление устрояющей его форме, называли «меоном», означавшим «не-сущее». Тогда, действительно, надо будет согласиться с деканонизацией святого, произведенной Ватиканом в ХХ веке.

Чего мы, естественно, не можем себе позволить, зная хотя бы глубочайшее почитание Победоносца русскими людьми до сего дня. «Лжесущество» не способно откликаться на молитвы, помогать просящим и, тем более, соборно христианами почитаться.

Для нас самой надежной основой анализа было учение св. Отцов, трезвенное доверие преданиям о св. Георгии и воззрение православной Церкви на ее собственное искусство.

 


[1] Павел Флоренский, священник. Избранные труды по искусству. – М.: Изобразительное искусство; Центр изучения, охраны и реставрации наследия свящ. Павла Флоренского, 1996. С.91.

[2] См. иконы: 1) из бывшего собрания М.П. Погодина (ныне в Русском музее), перв. пол. XIV в.; 2) из бывшего собрания А.В. Морозова (ныне в Третьяковской галерее), втор. пол. XIV в.; 3) из погоста Любони (ныне в Русском музее), кон. XIV – XV вв. (хотя на этой иконе нет изображения змея); 4) из с. Манихино (ныне в Русском музее), ок. сер. XV в. (?); 5) из архангельского с. Литвиново (ныне в Третьяковской галерее), перв. пол. или сер. XVI в.; 6) из бывшего собрания Н.П. Лихачева (ныне в Русском музее), нач. XVI в.; 7) из бывшего собрания И.С. Остроухова (ныне в Третьяковской галерее), перв. пол. XVI в.; 8) из с. Шеменичи (северная провинция Великого Новгорода; ныне икона — в Русском музее), кон. XVI в. И другие памятники.

[3] Флоренский Павел, свящ. Избранные труды по искусству. С. 91 – 92.

[4] Николаева Олеся. Православие и свобода. – М.: Изд-во Московского Подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 2002 . С. 122.

[5] Дионисий Ареопагит. О небесной иерархии // Восточные отцы и учители Церкви V века. – М.: Изд-во МФТИ, 2000. С. 350.

[6] Там же.

[7] Там же.

[8] Алпатов М.В. Этюды по истории русского искусства. – М.: Искусство, 1967. Т.1. С. 161.

[9] Там же. С. 158.

[10] Лихачев Д.С. «Слово о полку Игореве» и культура его времени. – 2-е изд. – Л.: Художественная литература, 1985. С. 207.

[11] Рационализм мышления, требуя «правды жизни», приводил к тому, что на Западе св. Георгий копье все-таки ломал: см. рельеф Феррарского собора, XII в.

[12] См. прим. 2, пункт №7.

[13] Дионисий Ареопагит. Указ. соч. С. 352.

[14] См. прим. 2, пункт №2; а также среднюю часть боковых врат иконостаса из бывшего собрания Н.П. Лихачева (ныне в Русском музее), сер. XVI в.

[15] См. икону из Теребужского погоста (ныне в Русском музее), сер. XVI в.

[16] Алпатов М.В. Указ. соч. С. 166.

[17] Бычков В.В. Эстетическое значение цвета в восточнохристианском искусстве //  Вопросы истории и теории эстетики. – М., 1975. С. 134.

[18] Успенский Л.А. Богословие иконы православной Церкви. – Париж: Изд-во Западноевропейского экзархата Московской Патриархии, 1989. С. 65.

[19] См., например, фреску из староладожской церкви св. Георгия (XII в.) и вышеупомянутую икону из бывшего собрания М.П. Погодина.

[20] Колдасов Геннадий. Духовные циклы. (Христианство и язычество) // Русское самосознание. – СПб., 2002. № 9. С. 111.

[21] Itinera hierosolymitana / Ed. P. Geyer // Corpus scriptorum ecclesiasticorum latinorum. T. 39. (1898) P. 176.

[22] Рыстенко А. В. Легенда о святом Георгии и драконе. Одесса, 1909. С. 9-64.

 

 

Прочитано: 3 616 раз
Поделиться с друзьями
       

Отправить комментарий

*